Остановить свое сердце

Сердюковская Л.В.


Наибольшую опасность на дорогах представляет машина,
которая едет быстрее, чем способен думать ее водитель.

Роберт Лембке

***

Я люблю весну, теплый ветер и разноцветные осенние листья. Не люблю падающие каштаны, темные улицы и дальний свет навстречу.

Люблю дождь, только не мелкий моросящий, а настоящий ливень, водный поток, под которым за секунду становишься мокрым и блестящим. Еще мне нравится ездить под медленным снегом, наблюдать за белыми узорчатыми снежинками на черном капоте.

Ненавижу пыль, жару и палящее солнце. Под палящим солнцем я задыхаюсь. Это мучение – чувствовать, как тень сдвигается по кусочку, как начинаешь раскаляться, и не иметь возможности даже пошевелиться.

Мне нравится запах бензина, горячего кофе и легких духов. А лучше все одновременно. С удовольствием слушаю звук поворотников, под этот ритм у меня появляются стихотворные строчки. Люблю пустой город по праздникам и выходным, красивых девушек с длинными волосами.

Но больше всех на свете я люблю Лу. Свою хозяйку. А сам я – Ниссан. Автомобиль Ниссан марки Тиида.

Вообще-то я доволен тем, каким меня сделали. Компактный, плавные линии, цельный образ. А черный цвет придает мне серьезности. Да, не для лихих обгонов и старта со светофора. Зато надежный и выдержанный. Подвеска мягкая, клиренс хороший.

Я типичный горожанин – без лишних наворотов, но с модными деталями: стереосистема, климат-контроль, датчики света и дождя. Правда, датчик дождя не работает, но это я сам виноват. И, конечно, моя гордость – кожаный салон, не каждый автомобиль таким похвастается.

Я не против проехаться по трассе, особенно если вид красивый и не очень далеко. Спасибо Лу, она не разгоняет меня больше ста десяти. Если быстрее, то мне невыносимо хочется поддаться ветру и унестись с трассы. Однажды она все-таки выжала мой максимум, все сто пятьдесят, но это был особый случай, тогда я бы сам с удовольствием мчал все двести.

Но городские дороги все-таки привычнее. Раздражает только центральный проспект, с его вечными пробками, шумом и неотрегулированными светофорами. Единственное время, когда мы любим по нему ездить, – это вечером. Чуть позже, чем час пик. Там очень красиво: четыре полосы красных огней в моем направлении, четыре белых – на встречном. Чем больше машин – тем насыщеннее будет картинка. Еще и дорога идет под крутым наклоном: все отлично просматривается, а светофоры добавляют яркие акценты. Живопись вечернего города. Абстракционизм, наверное, или импрессионизм. Если бы мог, спросил у Лу, она точно знает.

У меня легкий характер, хорошие отношения на стоянке со всеми. Не считая Лексуса RX, но это отдельная история. Самовлюбленный нахал, его никто не любит. Зато совсем рядом со мной два лучших друга: справа – Форд Фиеста, напротив – Хюндай I30.

Кстати, лексусы терпеть не могу и на дорогах. Сплошной пафос и напыщенность, даже рядом ехать неприятно. Взять хотя бы Инфинити – тот же премиум класс и сколько достоинства! Я еще могу понять дерзкие спорткары – лихачат, визжат на поворотах. Конечно, иметь такую мощь под капотом! Хочется на спортивной трассе скользить, а не по городским ямам прыгать.

Я жалею старичков, жигули, москвичей, иногда даю им возможность себя обогнать, правда, это не по правилам. Но мне несложно, а им приятно. Уважаю грузовики и фуры, хотя и побаиваюсь останавливаться перед ними. Кто знает, что там у них с тормозами, а попробуй остановить такую махину. У них внутри все по-другому, и это пугает.

Мне многое нравится: осень, и лето, только если прохладное. Я даже не против красивой снежной зимы – прогреваюсь быстро, на снегу не заносит, на льду не крутит.

Моя жизнь вообще текла бы спокойно и беззаботно, если б я не был так сильно влюблен в Лу.

***

Я влюбился в нее с первого взгляда. Еще в тот день, когда увидел в автосалоне. Лу была не одна. С мужем. Тот с недовольным видом ходил вокруг автомобилей: этот маломощный, тот много топлива ест. Раскритиковал Ниссан Кашкай, который стоял рядом со мной.

Кашкай пробурчал:

– Ну, и придурок.

А она как будто ничего не видела и не слышала, улыбалась спокойно и лучисто. Немного побродила, а потом подошла ко мне. Провела по щеке – краю капота, открыла дверь, посидела минуту. Положила руки на руль:

– Мне нравится.

Я тогда впервые ощутил тепло. Настоящее тепло человеческой руки. Без перчаток грузчиков и механиков, без тряпки менеджеров в салоне. Это тепло, оно идет не от любого, только когда тебя по-настоящему чувствуют.

Муж неловко топтался рядом, наверное, соображал, что бы такое возразить, а потом пожал плечами:

– Ну, ничего вроде.

А я внутренне весь сжался и думал только о том, чтобы она не передумала, не ушла.  Потому что уже не представлял своей жизни без нее. И с того момента и по сегодняшний день я не переставал любить ее ни на минуту. Всю, от кончиков пальцев до длинных ресниц, которые она показывает мне в зеркальце.

Я знаю, что я у нее не первый. Но меня это не смущает. Точнее, не очень сильно. Наверное, мне даже повезло, что знаю Лу такой, уже уверенной и спокойной.

Конечно, мне хотелось бы пройти все вместе с ней, учиться, привыкать, помогать преодолевать неуверенность, страх, делать общие ошибки. Но уже есть как есть. Может, это и к лучшему. Как я понял, до меня были Хюндай, Форд, Мицубиси. На Хюндае Лу чуть не задавила полицейского, который неосмотрительно решил ее остановить. На Форде въехала в спокойно припаркованную на обочине машину. На Мицубиси, паркуясь, задела столб, не рассчитала габариты. Оно и ясно, почему. Она маленькая, моя Лу. Ей из-за руля совсем не видно край капота, даже подушка на сиденье не спасает. Тем автомобилям пришлось несладко. Зато меня она бережет. Паркуясь в незнакомом месте, обязательно выходит, осматривается, и пусть подсмеиваются парковщики, нелепо машут руками, давай-давай, еще метр до бордюра. Она не доверяет каким-то непроспавшимся алкоголикам:

– Не мешайте, пожалуйста, я сама.

Оценивает расстояние, высоту, неспешно возвращается за руль и с ювелирной точностью паркует меня. Аккуратно. Миллиметр в миллиметр. Я гордо посматриваю на соседей: кто носом по бордюру проехался, у кого зад торчит. Конечно, не всем так повезло. Как мне с Лу.

Лучший момент каждого моего утра – она открывает дверь, опускается на водительское сидение, бросает сумку на соседнее. Сразу блокирует двери. Отгораживается. Моими габаритами очерчен отдельный мир, только наш с ней, один на двоих. А потом пристегивается, и от этого у меня щемит где-то возле аккумулятора. Есть в этом действии что-то очень личное, интимное. Так мы сразу становимся единым целым.

Иногда после работы она сидит молча, неподвижно, не заводит двигатель. Мне кажется, ей нравится молчать вместе со мной. Мы вдвоем наблюдаем за проносящимися машинами, слушаем доносящиеся сигналы, крики. Это все кажется очень далеким, даже если на самом деле рядом. Я чувствую, как она успокаивается, как расслабляются напряженные мышцы. Я рад, что могу дать ей это: чувство защищенности, маленький спокойный уголок, место, где она может быть самой собой.

Я знаю о ней все. Ну, или почти все. В моем бардачке лежат колготки, нитки с иголкой, женские прокладки и стики сахара. Лу чай и кофе пьет без сахара, но забывает предупреждать об этом, выбрасывать жалко, вот стики и скапливаются. А еще зимой она туда прячет вязаные шортики, которые надевает под юбку, чтобы не холодно было идти до стоянки и ждать пока прогреется сидение в салоне. А потом она их так аккуратно стягивает, даже не снимая обуви, и в эти моменты я жалею, что на водительском сидении подушка. Шортики Лу прячет мне в бардачок, а вечером перед дорогой домой надевает снова. Это так забавно и даже трогательно, что ли? И никто кроме меня об этом не догадывается.

Еще я знаю, что она не любит ходить на каблуках. Все ее туфли на тоненьких шпильках – в багажнике, и она переобувается, когда нужно. И даже переодевается прямо в машине, сзади несколько костюмов, висят отглаженные в чехлах на вешалках. Она останавливается в любом месте на краю дороги, отодвигает сидение, опускает спинку, и так полулежа переодевается. Быстро стягивает удобные джинсы, футболку, улыбаясь, через окна оглядывается по сторонам, как ребенок, который украдкой делает шалость. Надевает костюм, припасенные колготки, туфли – и за пять минут из дурашливого подростка превращается в деловую женщину, такую строгую и недоступную, что мне даже самому непривычно и немного страшно.

За рулем она иногда напевает, очень смешно. Сама знает, что фальшивит, сама над собой смеется. А еще в пробках Лу кривляется, показывает язык, надувает губы. Я слышал, подруге она говорила, это гимнастика для лица, но я не верю. Это, наверное, просто шутка. Ведь это же она меня смешит, правда? Не может же она сама себе язык показывать? В такие моменты я готов ради нее обогнать самый мощный мотор, проехать по бездорожью, сделать разворот высшего класса, мастерский дрифт, да просто взлететь по воздуху.

Лучше всего я знаю ее руки: кожа нежная, а руль сжимают крепко. Не как другие водители: одной рукой небрежно касается, вторая выставлена в окно. По рукам я ее сразу чувствую: когда Лу в хорошем настроении, они теплые, мягкие и ласковые. Тогда она касается руля вначале кончиками пальцев, потом накрывает ладонями, и меня окутывает волна тепла и покоя.

Когда ей плохо, руки сухие, жесткие, я чувствую рисунок кожи, каждую пору, каждую линию. Борозды на ладонях становятся глубокими, суставы напряженными. Она не поет, не гримасничает, вообще не смотрит по сторонам. Руль сжимает нервно и даже зло. Мне кажется, сжатие чувствуется до проводов. Я терплю, пусть злится, если ей так станет легче. Ведет импульсивно, резко, я смягчаю как могу. Потом немного отходит, иногда останавливается, приходит в себя. Осторожно усиливаю голос мотора, и мне кажется, мой звук ее успокаивает, как мурлыканье кота.

***

Я почти не помню, как меня привезли в автосалон, я спал во время дороги. И первые дни там прошли в полусне. Все виделось как в тумане, расплывчатым, непонятным. Я часто наблюдаю за ребенком, которого возит мой друг Форд. Он спит в маленькой люльке-переноске, а когда просыпается, иногда агукает, иногда плачет, а еще смотрит вокруг растерянным, немного испуганным взглядом, и я сразу вспоминаю себя. Мы первое время похожи на человеческих младенцев, по крайней мере, первую тысячу километров пробега, пока разберемся, что к чему. Таким я достался Лу, и она была со мной осторожна как с грудничком. Сейчас мы примерно сравнялись в возрасте. Мне пять, ей тридцать три. Мы оба еще молоды, но уже успели узнать жизнь во всех ее проявлениях.

Я давно понял, что мы как люди. Устроены одинаково. Об организме человека мне рассказал Шкода Фабия, который стоит на стоянке чуть дальше справа. Кто-кто, а он в этом отлично разбирается, у него хозяин – врач-хирург. Шкода все время вворачивает какие-то медицинские термины, пытается умничать, от него отмахиваются, а мне интересно:

– Вот смотри: сердце – это как у нас двигатель. У людей это такая главная мышца, которая приводит все в действие. Желудок – тот же бензобак, легкие – что-то типа выхлопных систем. Еще у человека есть нервная система – как все наши провода и датчики.

Я потом много думал об этом. Люди во многом похожи на нас: мы тоже слышим, видим, ощущаем запахи, чувствуем на ощупь. Но им сложнее, они видят только в одну сторону. У нас по-другому. Мы воспринимаем все, что происходит вокруг нас, со всех сторон. А то, что происходит в салоне, ощущаем полностью, как будто насквозь. И человека, который управляет нами, чувствуем через руки, через давление ступни. Но не все автомобили так. Во-первых, для этого нужно с водителем поездить, привыкнуть к нему. Во-вторых, это дополнительное напряжение. Некоторым легче просто расслабиться и ехать, куда направляют, не проникать в чужие мысли, чувства, настроение.

Но есть одно важное отличие – мы не можем размножаться. Правда, во всем свои плюсы: зато каждый из нас сам выбирает, мужчина он или женщина. Кем сам себя ощущает, а не по набору заданных признаков – и мне кажется, это замечательно! Только люди не всегда это понимают. Моя соседка по парковке – огромная Ниссан Навара, просто бесится, когда хозяин называет ее «мой конь» или «дружище». Обиженно рычит:

– Сам ты конь, – но долго обижаться не может. Тоже любит его.

Какая глупость думать, что если автомобиль большой и мощный, то это обязательно мужчина. Если честно, мне вообще кажется, люди немного глупее, чем автомобили. Мы их всегда хорошо понимаем, а они нас с трудом. Мне даже их жаль немного, но только не Лу. Лу умная, а иногда мне даже кажется, она знает, что я живой. Она не может не догадаться, это же так просто.

Когда-то давно мне здорово досталось. Тогда Лу оставляла меня просто во дворе возле дома, а не на стоянке под охраной. Я даже знаю, почему она так делала. Я слышал, это все ее муж:

– И так денег нет, зачем еще лишнее платить. Ничего с твоей машиной не будет. Сигнализацию я поставил, если что – из окна все видно и слышно.

Ночью их было двое. Уличное освещение не работало. Один ходил и светил фонариком в окна машин. Когда он подошел ко мне, я сжался.

Второй осмотрелся по сторонам, махнул:

– Никого, давай.

И выбил стекло одним толчком заостренной палки. Хваленая сигнализация не сработала. По кузову разлилась волна острой боли, салон засыпала стеклянная крошка, но самое унизительное было потом: мелкий с фонариком через окно залез в салон, ногами на сидение. Я четко ощущал рисунок рифленой подошвы, чувствовал, как осыпаются комки грязи. Они забрали навигатор, солнцезащитные очки. Чехол для планшета, который Лу только купила, бросили в лужу рядом. Он, наверное, и привлек их внимание, разозлились, что пустой.

Утром Лу стояла возле меня и плакала, не всхлипывала, не рыдала навзрыд, просто слезы текли и капали на капот. Становилось немного легче. Потом она стала убирать осколки, поранилась, прибежал муж:

– Я же сказал тебе ничего не трогать, сейчас полиция приедет.

Полиция, конечно, никого не нашла. Одна радость: сняли на экспертизу уродливые чехлы-майки со следами ботинок, которые муж нацепил на сидения. Как будто специально, чтобы отделить Лу от меня. Хоть какое-то утешение: теперь мы с ней будем еще ближе.

Вначале мне казалось, я вообще не смогу это пережить: откажет двигатель, выйдет из строя ходовая, сломается рулевое управление. И при этом знал, что все в порядке, все работает, и сам почему-то злился: ты машина, железка, ты не человек! Да, тебе разбили стекло и потоптались по кожаному сидению, но тебе должно вообще быть все равно. Почему же так больно, как будто ремень генератора в разрывах и трещинах, хотя я точно знаю, что с ним все в порядке? Почему кажется, что воздушный фильтр забит песком и пылью, и от этого тяжело дышать, а колеса словно разбалансированы?

Именно тогда у меня промелькнула мысль: а вдруг она знает, что я живой? Лу грустно проводила пальцем по вставленному стеклу. Муж поставил неродное в каком-то гаражном СТО. Я чувствовал его чужеродность, меня как будто подташнивало, убеждал себя, что со временем привыкну. Лу несколько раз задумчиво опустила-подняла:

– Оно отличается.

Муж буркнул:

– Глупости. Если не знать, то вообще незаметно.

Она вначале злилась, говорила, что поедет сама в официальный сервис, поменяет на оригинальное, а потом как-то смирилась. И я вроде привык.

***

Вообще-то она не Лу. Нет, на самом деле именно Лу, это ее настоящее имя, я точно знаю. Но в обычной жизни ее зовут не так. Ирина Лунив, и это ей совсем не подходит. Фамилия еще куда ни шло – лунная, лучистая. Однажды она кому-то громко диктовала по телефону:

– Запишите: Ирина Лунив. Нет-нет, Лу-нив. В начале Лу!

И я тогда сразу понял: она и есть Лу. А все остальное – Ирина, -нив – лишнее. Хотя название ее студии «LUNIV Interior Design» мне нравится.

У Лу очень интересная профессия – дизайнер интерьера. Она превращает пустые или полупустые помещения в места, из которых не хочется уходить. Ее проекты все разные, ни один не похож на другой. И в то же время везде чувствуется особенный стиль, четкие линии, акценты на деталях. А еще сочетание казалось бы совершенно несовместимых вещей: вставки скандинавских мотивов в квартире хай-тек, антикварная мебель на мансарде в стиле лофт. Это называется эклектика, я уже неплохо разбираюсь, наслушался обсуждений с клиентами. Те вначале за головы хватаются, только взглянув на проекты на экране планшета, начинают что-то возражать, доказывать. Лу их так спокойно выслушивает, только в паузах коротко вставляет:

– Нет, вовсе не хаотично.

– Безвкусно не будет точно.

– Это добавит глубины.

А в конце, когда заказчик выдыхается, слова заканчиваются, а аргументы уже ему самому кажутся слабыми, подытоживает:

– Да, это эксперимент. Но он будет удачным, не переживайте. 

У меня на заднем сидении лежат несколько журналов. «Дом и Интерьер», «Domus design», в которых есть ее работы. Хорошо, что Лу часто оставляет их открытыми, так что я могу как следует рассмотреть. Мне очень нравится. Кажется, что она собирает интерьер как мозаику, из разных по цвету, форме и структуре фрагментов, а потом получается цельное пространство, где все гармонично и на своих местах.

Лу очень талантливая. И эта работа – ее призвание. Однажды она рассказывала любопытному заказчику, что еще в детстве мастерила домики для кукол из всего, что под руку попадалось. Из картонных коробок, из пенопласта, из старых журналов, украшала обрывками бумаги, ткани. Говорит, все сбегались посмотреть. Потом увлеклась рисованием, стала набрасывать какие-то эскизы, проекты. А еще все время порывалась переставить мебель дома, что-то поменять: шторы, обои, люстры. Родители останавливали, но, когда она собралась поступать в академию строительства и архитектуры, возражать не стали.

Я после того разговора часто думаю. Интересно, а ведь у машин тоже есть призвание. Каждый автомобиль создан для чего-то. Возле нашего с Лу любимого парка я часто вижу Мерседес Вито, переоборудованный в кофе-машину. Мне нравится стоять рядом с ним, вдыхать любимый аромат кофе. Только микроавтобус все время такой грустный. Мне кажется, ему не очень нравится стоять и заваривать кофе. По правде говоря, не самая худшая работа, не мусоровоз, не эвакуатор, хорошее место, живописный вид, но все-таки, думаю, он мечтал о чем-то другом. Может быть, путешествовать с большой семьей по разным странам. Или хотя бы повезти хозяина с друзьями на рыбалку.

Мое призвание – возить Лу, это я точно знаю. Нам с ней нравится вместе ездить по красивым улицам, разглядывать здания и сооружения. В одних и тех же местах города мы наблюдаем, как рушатся старые дома и строятся новые, и я даже не могу сказать, какой из процессов для меня более увлекательный. Стройка более динамична, а разрушение завораживает. Я почти всегда угадываю, где Лу решит остановиться: возле нового жилого комплекса на набережной, возле заброшенной больницы, построенной еще в девятнадцатом веке, напротив отреставрированного католического собора. А она всегда знает, когда мне уже хочется ехать дальше.

Лу ведет очень аккуратно, без резких разгонов и торможений, как раз по моему вкусу. Не знаю, наверное, это просто мне так повезло, что мы нашли друг друга. Ей нравится так водить, а мне – ездить.

Соседу по стоянке, красавчику Шевроле Корвету нравится жесткое, динамичное вождение. Как он это называет, спортивный стиль езды. С резкими торможениями, молниеносными стартами. Говорит, что не представляет, как можно по-другому. А еще рассказывает про ночные гонки. Визг резины на разворотах, показной дрифт, ощущение ветра между асфальтом и колесами.

Не знаю, может быть, и я бы привык к такой манере. Но даже пробовать не хочется. Правда, был тот случай, когда Лу разогналась до сто пятидесяти. Это произошло в городе, на длинном мосту через реку. Я знаю, почему она это сделала. Она убегала, и я не мог ее не поддержать. Продувался порывистый ветер, казалось, мы сейчас взлетим, а потом упадем в воду. Я злился, и в то же время мне хотелось ехать вдвое, нет, втрое быстрее, мне хотелось взлететь, чтобы унести ее подальше оттуда. Нам сигналили, как еще повезло, что полиции не было! На съезде с моста Лу, сбавив совсем чуть-чуть, повернула на набережную. Я еле удержался, чтобы не занесло. Остановившись, мы оба тяжело дышали, она опустила голову на руль, я чувствовал пульсирующую жилку на ее лбу.

Потом мы стояли капотом к реке, и вдвоем смотрели на стальные волны. Господи, да я всегда знал, что так будет. Еще в тот первый день в салоне. Я же видел, что он совершенно ей не подходит. Грубый, чванливый, рядом с моей лучистой Лу. К счастью, уже бывший.

Муж никогда не понимал ее. По любому поводу ерничал:

– А ну да, ты же у нас такая творческая! Все в облаках витаешь, то есть, простите, в проектах. А на ужин у нас сегодня тоже что-нибудь творческое?

Лу и правда как будто где-то витала, иначе как можно было этого не замечать. Она спокойно улыбалась и отвечала:

– А на ужин я твою любимую пиццу заказала. С прошутто. Завтра буду посвободнее, обязательно приготовлю что-нибудь.

 А его не радовала любимая пицца. Наверное, ему нужна была другая Лу. Которая для него бросает любимую работу, становится к плите, натирает в доме все до блеска. Я не знаю, как они встретились, почему поженились, для меня это загадка. И такая же загадка, как можно близкому человеку сказать:

– Если бы эти твои дизайнерские поиски еще и денег нормально приносили. А то больше разговоров, чем результата.

Да, Лу совсем не сразу стала успешной и признанной. Были и месяцы без заказов, и недовольные заказчики, и финансовые проблемы. Но она не сдавалась: работала, переделывала, моталась по выставкам, семинарам, подхватывала актуальные тенденции, пробовала новейшие технологии, материалы. И наконец-то, награда: в глянце «Дом и Интерьер» вышла большая статья об интерьере таунхауса, полностью выполненного студией «LUNIV Interior Design». Почти сразу ее пригласили в телевизионную программу «Клуб-дизайн». Лу летала на крыльях. Муж все больше хмурился, цеплялся к мелочам, она как-то сглаживала, обходила углы.

Пока однажды все не взорвалось. Я не знаю, что стало поводом, но главное слышал. В тот день Лу выскочила из подъезда, бросилась ко мне, села, быстро заблокировала двери, завела двигатель. Он бежал вдогонку и выкрикивал:

– Да потому что ерунда все эти твои интерьеры. Наляпано что попало. Что под рукой было, то и прилепила.

Муж остановился передо мной, тяжело дыша, постучал по стеклу, чтобы она открыла окно. Лу не реагировала. Он продолжал орать, грубый бас стал визгливым:

– А ты думаешь, я почему не давал тебе ремонт к квартире делать? Превратила бы нормальное жилье в сумасшедший дом!

Лу уже перевела рычаг на Drive и все это время держала ногу на тормозе. А когда он в бешенстве стукнул кулаком по моему капоту, отпустила тормоз и резко выжала газ.

Потом была затяжная депрессия, успокоительные таблетки, поездки к психологам. Она стала как натянутая струна, все делала порывисто и резко. Открывая мою дверь, все время цеплялась за нее коленями. Я старался распахивать до конца, но не всегда успевал. Лу потирала ушибленное место, недовольно морщилась: завтра будет синяк. Мне тоже было немного больно, но больше обидно: как будто это я во всем виноват – слишком острые углы, несовершенная форма.

В тот период у меня начали скрипеть тормозные колодки. Наверное, я слишком сильно прочувствовал всю боль, которую переживала Лу. Не только в колене. Она первые пару раз на скрип не обратила внимание, а потом услышала – испугалась. Сразу поехала на СТО, попросила поменять, а старые оказались даже на половину не стертые.

Новые колодки не скрипели, пока мы не оказались возле его дома. То есть возле ее бывшего дома. Лу нужно было забрать какие-то вещи, и она, подбадривая сама себя, поехала. Чем ближе подъезжали к мосту, тем уверенности убавлялось, дрожали руки, нога нажимала педаль газа все слабее.

И мой скрип сразу возобновился. Снова на том же месте – на съезде с виадука. Лу опять поехала на СТО, вначале ругалась, потом даже расплакалась. Я знаю, это не только из-за колодок, это из-за всего вместе. Ее успокаивали сотрудники. Молоденький менеджер осторожно касался плеча, а механик сурово рубил рукой воздух:

– Всем эти колодки ставим, и проблем никаких. Тут уже и ходовую проверили, кто его знает, чего они скрипят. Поездите еще, послушайте, может, притрутся.

И правда, притерлись постепенно. Стерлась боль, как мелкая пыль между деталями. Разве что иногда скрипнет еле-еле.

***

На стоянке о Лу знают все. В смысле, о том, что я люблю ее. Мазда 5 подслушала, когда я рассказывал Форду и Хюндаю. А если знает она – это все равно, что знают все – большей сплетницы и болтушки не найти. Но я почти не сержусь на нее, разве что немного.

Вообще-то здесь на стоянке у нас неплохая компания, не то, что было раньше, когда я стоял во дворе, под бывшим домом. Там никто ни с кем не общался, еще и за места ругались. Мест во дворе было двадцать, а машин двадцать три. Все время кто-то оказывался за воротами. Хозяева-автомобилисты так и не смогли договориться о постоянных местах для каждого, вот и машины между собой не ладили.

Здесь по-другому. Меня нормально приняли, доброжелательно, но без навязчивости. Никто сразу не лез с расспросами, кто такой, откуда. И район мне этот больше нравится. Лу выбрала противоположную часть города, на другом берегу реки, сняла квартиру. Чтобы подальше – за тридевять земель, за тридевять морей, как говорится в какой-то человеческой сказке.

Форд заметил первый. Молча наблюдал, как я провожаю Лу взглядом, а потом тихо спросил:

– Слушай, а что у тебя с хозяйкой? Если не секрет, конечно.

– Ну, она мне нравится.

– Просто нравится?

– Наверное, не просто.

Форд скрипнул стойками стабилизатора:

– Я понял. Ты ее любишь. Да, ладно, не тушуйся, в этом нет ничего особенного. Машины часто влюбляются в своих хозяев.

– Тем более, твоя такая милая, – подключился Хюндай. – Не то, что у Навары – полный идиот. Только ты ее не поддевай, она сама знает, что он глуповатый, но ничего с собой поделать не может. Как говорят люди – двигателю не прикажешь.

Я грустно вздохнул:

– И как с этим жить?

– А никак. Просто ездить и все. Стараться поменьше об этом думать. Тем более, рано или поздно нас продают или просто передают кому-то другому. И тогда вообще все быстро пройдет. Если не будешь ее видеть, чувствовать педалями, рулем. Как, говоришь, ее зовут?

– Лу.

– Сам придумал?

– Ну да.

– Ей идет.

Я упрямо чиркал резиной о камень.

– Только я не могу так, просто ездить и все. И не думать не могу. Я должен что-то делать.

Форд повел зеркалами в мою сторону:

– Хорошо, а чего ты вообще хочешь?

– Не знаю. Хочу, чтобы она была счастлива. Ну, и еще, наверное, чтобы знала, что я живой. Что я все слышу, понимаю, чувствую. Чтобы хотя бы иногда со мной говорила.

– А она не говорит?

– Редко. Отдельные фразы по делу: потерпи, завтра поедем на мойку. Или: что же у тебя с дворниками?

– Слушай, так сделай что-то для нее. – Все-таки не выдержала, вмешалась Мазда 5, которая к этому моменту чуть ли не подпрыгивала на колесах, – что-нибудь особенное, чтобы она поняла.

– А что я могу?

– Если ты действительно ее любишь, у тебя идей должно быть хоть отбавляй.

С тех пор я готовлю для Лу сюрпризы при каждой возможности. Я знаю, она ненавидит холод. Во время первых заморозков я пытаюсь хоть чем-то ее порадовать. Делаю стеклышки из льда. Она опускает стекло, а там остается еще одно стеклышко. Несколько раз уже делал, и она каждый раз радуется как впервые.

Еще я рисовал ей картину из осенней листвы. Или открытку, не знаю, как лучше назвать. Набрал на крышу разноцветных листьев. Самых лучших, какие смог поймать: красные, бордовые, лимонные. Это было адски сложно, я аж вспотел весь, испариной покрылся. Я же не просто их ловил невпопад, я пытался выложить на желтом фоне красное «ЛУ». И у меня почти получилось. Буквы кривые, но прочитать можно было. Только я, идиот, забыл, что она у меня маленькая. Она и так до этой крыши еле дотягивается. Открытку все-таки заметила. Подпрыгнула несколько раз, присвистнула: ух ты, красиво как насыпало, но буквы не прочитала. А потом взяла щетку и осторожно все смела. И еще она же не знает, что она Лу.

Этим летом я поймал паука, заставил сплести паутину от зеркала до двери. Не лишь бы как, а с узорами, с каплями росы. Красота получилась такая, что давление в шинах прыгает. И это еще не все. Там ее портрет выплетен. Не так, чтобы очень похоже, но в целом узнать можно. Лу пришла, присела, восхищенно рассматривала, на телефон фотографировала, а портрет не заметила.

Я стараюсь не отчаиваться. Правда, после неудачи с портретом начался кашель в воздушном фильтре. Хюндай волнуется за меня. Говорит, что от каких переживаний могут отказать все датчики и электронные блоки. Форд все пытается советовать.

– Так, а чего ты в изобразительное искусство вцепился? – Форд у нас эрудированный, он все обо всем знает, у него хозяин журналист.

– Ну, потому что ей это ближе всего. Она же дизайнер, и сама рисует. Я думал, она должна оценить.

– Слушай, мне кажется, ей всего этого и на работе хватает. Надо что-то другое.

– Я пробовал. Вначале думал песню спеть, но отказался, не самая лучшая идея. К голосу мотора она привыкла, а если запою в полную силу – еще испугается. Так вот я ей реп прочитал, не сам, а каплями дождевыми по капоту пробарабанил.

Форд скептически мигнул противотуманками, я поспешно принялся объяснять.

– Это очень сложно, между прочим, я тренировался знаешь сколько. Дождь поджидал, минусовку подбирал: дворники, двигатель в ритм подстраивал. Под маршрут подгадывал, чтобы где надо – поворотники вступали.

– Ну и как думаешь, ей понравилось?

– Мне кажется, да. Сразу радио прикрутила до нуля, головой в такт кивала, пальцами по рулю постукивала, только не знаю, слова разобрала или нет.

– А слова какие были?

– Послушай, Лу,

   я так люблю тебя,

   есть только ты и я,

   и эти капли дождя.

– Знаешь, если честно, так себе репчик, – подал голос Шевроле Корвет, – у меня хозяин Бумбокс слушает, у того вроде более складно будет.

– Не слушай его, Тиида, отличный реп, и я уверена, твоей Лу он понравился.

Вступилась Навара, и, конечно, тут же противный Лексус влез:

– Эй, шпана, что вы там придумываете? Детский сад какой-то. Да промчи ее как следует, чтобы в сидение вжалась.

И поддал, мерзко хихикая:

– А еще лучше сидение подогрей как следует. Это для бабы лучше всяких стишков и картинок будет.

А Навара как будто и не слышала, а продолжала проговаривать вслух какие-то свои мысли:

– Только ты попробуй, встань на ее место: ей не так просто начать с тобой говорить. У людей считается, что если человек понимает машину и тем более разговаривает с ней, то он не в себе, сумасшедший.

Хюндай задумчиво заметил:

– А вообще-то странно, да? Самые умные люди, которые действительно могут нас прочувствовать, считаются ненормальными. На самом деле они гении, они очень тонкие, они слышат как бы поверх звуков. Я знаю одного такого, он даже в песне все о нас написал. Только никто не догадается, что это все есть на самом деле.

Он стал что-то аккуратно настраивать в магнитоле, нашел нужный диск:

– Эй, гляньте, охранник спит? Может, потанцуем, а?

Интересно было бы посмотреть на реакцию кого-нибудь из людей, кто увидел бы эту картину. В неярком свете фонарей по периметру забора из сетки-рабицы, тридцать четыре машины чуть заметно покачивались, поводили колесами вправо-влево, мигали фарами. Очень музыкально, в такт трека, доносившегося из приоткрытого окна Хюндая:

– Ти моя остання любов,

Моя машина, моя машина,

Ти і я напилися знов, моя єдина,

На смак бензину й кави.

***

Конечно, мы умеем танцевать, а что здесь такого? Когда мы едем с Лу, мне тоже кажется, что это танец. Наверное, вальс. Ее ноги движутся вместе с моими педалями, правая нога впереди, левая отведена назад. Да, в нашем танце ведет она. Человек управляет машиной. Но есть один секрет. Это не совсем так. Я тоже могу управлять ею, очень осторожно, мягко. Я подсказываю, какой дорогой ехать, а она думает, что выбирает сама, я советую подходящую скорость, и она соглашается.

А еще у автомобилей есть такая способность, о которой не догадываются ни водители, ни механики, ни даже конструкторы автомобилей. Все действия, которые мы делаем под управлением человека, мы можем совершать и сами. Разгоняться, тормозить, включать повороты, дворники, зажигать фары. Но это довольно тяжело. Нужно сконцентрироваться, собраться. А еще очень вредно, так что некоторые автомобили даже не пытаются это делать. Боятся. После таких опытов могут отказывать некоторые механизмы, иногда важные, или просто какие-то мелочи перестают работать. Так после репа у меня отказал датчик дождя. А это всего лишь дворниками сам по стеклу проехался. В принципе, если просто пару раз пошевелить зеркалами, потанцевать колесами, мигнуть фарами, то ничего страшного. А вот если сам затормозишь или поедешь, то можешь сломаться, навсегда. То есть умереть.

Сегодня я приветствую Лу потеками на стекле. Я очень старался, и к утру мне удалось написать дождевыми дорожками крупное «HI». То есть «Привет» по-английски, это Форд подсказал. По-русски я бы в жизни не написал. А «HI» выделяется явно и четко. Я решил быть более современным и раскованным, женщинам нравятся такие. Никаких открыток, портретов, серенад, пусть все будет просто и непринужденно. По-английски Лу должна понять, она несколько раз начинала и бросала учить английский, но «Привет» знает точно. Вот она уже подходит, полусонная, немного припухшие глаза, мне кажется, она плохо спала. Но все равно удивительно красивая. Я могу бесконечно наблюдать как ветер перебирает ее волосы. Они разлетаются солнечным веером, а потом сами опускаются в аккуратную шапочку. Это только у нее так получатся. У нее волосы особенного золотистого цвета, тяжелые и блестящие. Однажды на парковке возле какого-то детского центра я слышал из окна сказку о Златовласке. Так вот моя Лу и есть Златовласка. Правда, в сказке был, кажется, длинный золотистый волос. Но современной Златовласке некогда возиться с длиннющими локонами. На сидении иногда остаются светлые лучики-волосы, и, кажется, я каждый раз влюбляюсь заново. Что вообще со мной происходит? Неужели я схожу с ума?

Ночью были первые заморозки. Руль остыл, и она согревает его своими ладонями. Если бы я был мужчиной-человеком, то обязательно подарил бы ей водительские перчатки, кожаные, с обрезанными пальцами. И почему до сих пор никто из ее кавалеров не додумался до этого? Сколько я знаю Лу, вокруг нее все время вьются какие-то мужчины. Заказчики, поставщики, просто приятели. Бывшего мужа это бесило.

После него она долго никого близко не подпускала. Один оказался особенно настойчивым. Юрий, директор то ли холдинга, то ли какого-то фонда. Если честно, я не могу понять, чем он вообще занимается. Ездит на БМВ Х5. Лу делала проект его апартаментов в пентхаузе. Его БМВ вначале делал вид, что меня не замечает. Здороваться начал только после того, как однажды меня поставили на подземном паркинге рядом с ним. И то, не глядя, коротко бросает:

– Привет.

Юрий меня тоже не очень-то жалует. Он несколько раз говорил Лу:

– Ириша, может, давай купим тебе что-то приличное?

Это все при мне, а БМВ только ухмыльнулся.

Но Лу категорично отвечала:

– Не хочу. Мне нравится моя машина.

Вообще-то я должен был бы ревновать. Но я не ревную. Нет, мне, конечно, это все не очень приятно. Но я чувствую по рукам, по настроению: Лу к нему равнодушна. Может быть, не совсем, но настоящих чувств, страсти точно нет. Она выходит от него с ровной спиной, движения четкие, размеренные. Руль держит спокойно и твердо, а руки иногда даже холодные. Когда он звонит или пишет сообщения, Лу боковым зрением отмечает, чуть улыбается, но не хватает телефон, а спокойно дожидается остановки на светофоре, и только потом отвечает. Голос не дрожит, дыхание не становится чаще. Она радуется ему, но как-то очень спокойно.

А я точно знаю, что должно быть по-другому. Это когда обороты набираются сами собой, когда кожа сидений становится чуть теплее и мягче, фары светят ослепительно ярко, но кажутся прищуренными.

Я не могу определить свое отношение к этому Юрию. С одной стороны, он сноб и выпендрежник. Не такой, конечно, как наш Лексус, но того же класса, просто более культурный и образованный. При этом не могу не признать: он любит Лу, это видно невооруженным глазом. Он хочет о ней заботиться, уже несколько раз предлагал переехать к нему, из съемной квартиры в ей же обустроенные апартаменты. Но Лу отказывается. Оно и к лучшему, не нравится мне их подземный паркинг, я привык спать на свежем воздухе.

И с ним Лу все равно остается только моей. Вроде бы и мужчина есть, но она даже на сотую долю не близка с ним так, как со мной. И он не знает ее так хорошо, как я. И любить ее сильнее, чем я, просто невозможно.

Вечером Лу поставила меня на стоянку раньше, чем обычно. Весело договаривалась с подругами:

– Так куда идем? Нет, в «Обезьяне» уже были, а в «Барселоне» слишком пафосно. Точно, «Кружка», давайте туда, слышала, там отличные коктейли!

Я не люблю, когда Лу идет куда-то вечером без меня. Это значит, она будет пить, много и отчаянно. Кстати, Юрий это тоже не приветствует. Он звонил ей и что-то выговаривал, я не разобрал слов, голос взволнованный, хоть и занудный до ужаса. Лу весело отмахивалась:

– Ой, перестань, мы ненадолго. Да, обещаю, будем вести себя прилично! Не как в прошлый раз, ха-ха!

Прошлый раз был пару месяцев назад, и Юрий забирал перебравшую Лу с подругами из караоке, где они устроили скандал, потому что в репертуаре не было арии тореадора из оперы «Кармен». Радует, что происходит это не часто, может, поэтому она так срывается? Как будто что-то выплескивает из себя, то ли остаток боли, то ли наоборот – что-то нереализованное, несбывшееся.

Недовольно наблюдаю издалека, как она выходит из дома разодетая, ярко накрашенная, слишком ярко как по мне. А может, я просто злюсь, что она такая красивая, на грани с вызывающим. Я же все-таки мужчина, хоть и автомобиль, если бы она переступила эту грань, мне было бы легче и проще. Но она так тонко это чувствует и не переходит. В ней все всегда продуманно и лаконично. Обтягивающие кожаные брюки с ярким свитером под горло, платье длиной до колена, но с голой спиной. Сегодня на ней короткие джинсовые шорты и белая рубашка. Лу редко надевает это для меня, может, поэтому я закипаю. Нет, я знаю, это она не настоящая, это как будто маскарадный костюм роковой женщины. Но должен признать, ей идет. У нее сразу меняется походка: становится развинченной, как будто она уже под хмельком. Лу, прежде чем сесть в такси, обязательно оборачивается к стоянке. Меня хорошо видно, я с краю за забором из сетки-рабицы. Сегодня она тоже оглядывается, чуть извиняясь, еле заметно машет рукой. Так, что только мне видно. Это ли не доказательство, что она считает меня живым?

Я не успеваю даже порадоваться, потому что вижу подъезжающее такси-Ланос. Скриплю стойками от одной мысли, что она сейчас сядет в эту прокуренную телегу и в еще в другом за полночь будет возвращаться домой. К такси я почему-то ревную Лу больше, чем к Юрию. Пытаюсь дождаться ее, хотя бы издали увидеть, когда она вернется, перекидываюсь словами с друзьями, но не выдерживаю – засыпаю.

***

На следующий день я ощущаю каждым своим узлом ее головную боль, ломоту тела. Оно, обычно собранное, ладное, напоминает побитый мешок. Я злюсь: сопротивляюсь, когда она пытается опустить спинку сидения, а еще поддаю испарины на окна: я не стану притворяться, что мне все это нравится.

Лу чувствует вину – бережно протирает запыленную торпеду, даже открывает багажник, аккуратно складывает разбросанные там вещи. А потом говорит:

– Как хорошо, что сегодня никаких дел.

Никаких дел? Почему же мы все-таки собираемся куда-то ехать? И почему Лу об этом говорит вслух? И одета она не совсем буднично, можно даже сказать, нарядно. Светлое платье, туфли на каблуках. И тут меня осенило. Это же совершенно ясно: значит, сегодня наш с ней день. Это она так говорит, чтобы звучало ненавязчиво, как будто невзначай. А может сама себе боится признаться, что хочет провести его только со мной.

На самом деле все было даже лучше, чем я мог себе представить. Вначале мы поехали в спортивный клуб. Меня Лу поставила на мойку, а сама пошла на массаж. Это моя любимая мойка – в подземном паркинге клуба. Стоит дороже, чем все остальные в городе, но зато обращаются бережно. Лу обычно моет меня здесь, только когда спешит. Это удобно – пока она тренируется, машину приводят в порядок, и не нужно тратить время на ожидание. Но ведь я точно знаю – сегодня она никуда не спешит. Это ли не доказательство, что она просто хочет сделать мне приятно?

Потом заехали на заправку. Тоже мою любимую. С лучшим бензином, и в уютном месте возле сквера с соснами. Лу скомандовала заправщику:

– Пятый премиум, полный бак, – и от этой фразы у меня защекотало сцепление.

Обедала она в новом барбекю-ресторане здесь же, на заправке. Я стоял совсем рядом с открытой террасой, и мне казалось, мы обедаем вместе. Похолодало, подул ветер, официант принес вязаный плед очень красивого ярко-голубого цвета. Лу закуталась, и стала похожа на голубой цветок. Она пила чай из высокого бокала, задумчиво наблюдала за танцующими листиками, и я в который раз залюбовался ею. Подошел пожилой мужчина, как оказалось, хозяин ресторана.

– У нас завтра праздничное открытие, будут музыканты, сюрпризы для гостей. Приходите.

– Не знаю. Честно говоря, очень загруженный день завтра.

– Тогда… Тогда можно подарить вам этот плед? Это ручная работа, и удивительно вам к лицу.

Улыбнулась, кивнула.

– Спасибо.

Села на водительское сидение, а соседнее пассажирское укутала пледом. Спасибо и тебе, Лу. Мне нравится.

Потом мы ездили по городу, я осторожно подсказывал ей, куда ехать, она послушно поворачивала: на Набережную, где еще чуть-чуть, и новостройка-стрела коснется неба, к магазину карамели, витрина которого напоминает волшебную сказку, к бульвару с фигурно подстриженными кустами и кованными лавочками.

Затем остановились в нашем постоянном месте возле любимого парка Лу. Здесь очень красиво, с пригорка открывается потрясающий вид на реку и остров. Вот только меня всегда огорчает огромный шлагбаум на въезде, не хватает только надписи, что-нибудь типа: «Автомобилям въезд запрещен», «Только для людей» и т.п. Обычно я просто смотрю, как Лу идет по пешеходному мостику, пока она не скроется за листвой огромных кленов. А потом любуюсь городской картиной, каждый раз разной, то весенней, то зимней, в зависимости от времени года, и терпеливо жду, пока она вернется по тому же мосту. И немного обижаюсь, что туда не пускают меня.

Но сегодня все было по-другому. Лу припарковала меня возле самого шлагбаума, рядом с кофейным мерседесом. Она не отходила далеко, остановилась в самом начале моста, и мы снова были как будто вместе. Еще теплый осенний день с бодрящим ветром, любимый запах кофе. Лу взяла один стаканчик с собой в машину.

А потом был просто волшебный вечер. Я даже в самых смелых фантазиях не мог себе такое представить. То ли Лу почувствовала мои мысли, мои мечты, то ли просто угадала. Но в любом случае, я уверен, она сделала это для меня.

Я ведь говорил, что люблю воду? И мойку, и дождь, и снег. Побывать на мойке – это как принять душ, а попасть под ливень – мне кажется, это как будто искупаться в реке или море. Ясно, что плавать по-настоящему я не могу, но всегда пытаюсь представить себе эти ощущения. Всякий раз, когда идет дождь, когда я поднимаю колесами брызги, подставляю щеки под косые струи, кричу, еще-еще, давай, сильнее! В эти минуты мне кажется, я действительно плыву.

Так вот в тот вечер Лу завезла меня на самую окраину города, подогнала близко-близко к берегу, я никогда еще так близко не видел открытую воду. Было страшно, я почти касался воды колесами, и ужасно весело. Она быстро сбросила всю одежду, и побежала в воду. Голышом, совсем без ничего. Мне казалось, что я вот-вот покачусь в реку, я отчаянно цеплялся ручником за зыбкий песок. И еще было страшно, что ее кто-нибудь увидит. Кроме меня. А она даже не плавала, а просто дурачилась: крутилась вокруг себя, расставленными руками поднимала брызги, так что они попадали прямо мне на капот. Я ласково жмурился, а Лу набирала в ладони воду, обливала меня и кричала звонко и бесшабашно:

– Я река! Смотри, я живая река!

А потом замерзшая, мокрая, забралась с ногами на сиденье, закуталась в голубой плед и быстрыми глотками отпивала кофе. Завела двигатель, включила печку. Я изо всех сил старался нагреть воздух как можно быстрее, а еще сам осторожно включил подогрев сидения. Я нежно обнимал ее спинкой и подлокотником, гладил ее кожу, согревал холодные ступни ног и чувствовал себя самым счастливым автомобилем на свете. 

Поздним вечером Форд, только заехав на парковку, тут же заметил:

– Эй, дружище, да ты просто светишься!

– Точно-точно, я его никогда таким не видел, – поддакнул Хюндай.

Вообще-то я не хотел никому рассказывать. Но потом не выдержал. Тем более они почти сами догадались.

– Она все поняла, да? Она что-то сказала тебе? Ну давай же, говори, не томи!

Автомобили наперебой мигали фарами, вертели зеркалами, самые нетерпеливые подсигналивали.

У Форда во время моего рассказа окна покрылись испариной:

– Знаешь, я так рад за тебя. Честно говоря, первый раз такое встречаю – ну, чтобы человек смог понять автомобиль. Лучшее, что знаю, это когда просто добрый, заботливый хозяин, как мой. Следит за машиной, вовремя на СТО ездит, хорошим бензином заправляет. Но чтобы вот так, по-настоящему!

– И кажется, она тебя действительно любит, Тиида, – Хюндай радостно вертел колесами из стороны в сторону и подбросил несколько мелких камешков.

– Ты молодец, ты столько всего сделал для нее, так старался. Я же говорила, она обязательно оценит, – послышались частые капли, Ниссан Навара всплакнула конденсатом.

И тут из-под навеса раздался противный голос Лексуса:

– Ну вы и наивные идиоты! Да что вы вообще понимаете в человеческой любви? Заправила бензином, на мойку отогнала, водичкой побрызгала – да это вообще все не то, у людей все по-другому. Настоящая любовь у них называется секс. Я видел миллион раз, у себя в салоне, на заднем сидении. На моего хозяина бабы так и вешаются, он у меня такой, богатый, красивый. Их даже уговаривать не надо, все идет без всякой этой мути: подарочков, сюрпризов. Быстро и сразу, не выходя из машины. Что, не знали об этом? Конечно, мелюзга, на ваших задних сидениях и кошки не поместятся.

Он затрясся от хохота, а Шевроле Корвет вздохнул с сожалением:

– Тиида, прости, но я согласен с ним. У нас после гонок всякое бывает: там, болельщицы, подруги, ну, ты понял. Это нормально на самом деле. Не может быть любви между человеком и автомобилем, у них просто физически это по-другому. Хочешь, вон у Шкоды Фабии спроси, он о человеческом теле все знает.

Другие, включая и Шкоду Фабию, бросились спорить, что-то доказывать, перебивая друг друга: секс – это не любовь, любовь – не только секс, кто этих людей вообще разберет! А я молчал. Конечно, я и без Лексуса знал, что и как происходит у людей, Фабия рассказывал. Правда, сам не видел никогда. Но еще одно я знал точно: сегодня между нами что-то было. И мне все равно, как это называется. Главное, что мы друг друга понимали и чувствовали.

На следующее утро Лу пришла очень рано, когда еще все автомобили стояли на местах. Собиралась ехать в другой город к новому заказчику. Порылась в органайзере с компакт-дисками, выбрала один, вставила в магнитолу, опустила оконное стекло.

Ветер разнес песню по всей стоянке, от нашего угла до навесов, где стояли Лексус и Корвет:

-Я беру свою машину,

 Крепко жму на газ.

 Я люблю свою машину,

 Это суперкласс!

 Я люблю свою машину, знаешь, почему?

 Нехорошо что-то одному…

***

Целую неделю я летал, как на крыльях. Казалось, все светофоры прямо передо мной зажигают зеленый, а ямы на дорогах сами расступаются. Мне хотелось сделать для Лу что-то невероятное, то, что не под силу ни одному человеческому мужчине. Но получались просто приятные мелкие сюрпризы. И это так ничтожно мало, это не выражало даже сотую долю того, как я ее люблю. Если любовь вообще можно чем-то измерить и выразить.

Прошлой ночью я приготовил ей цветы на стеклах. Мимо стоянки проходили мальчишки-подростки, дурачились, водили пальцами по стеклам, вроде как проверяли – сработает сигнализация или нет. Правда, они и сами не поняли, что это я их попросил. А утром окна покрылись туманной дымкой, и следы от пальцев проявились. Получились цветы, большие, размашистые, похожие на хризантемы. Лу долго смотрела на них, улыбалась. Потом, вздохнув, все-таки включила дворники и сказала:

– Спасибо тебе.

Не вслух, правда, а мысленно. Но я очень четко это услышал.

А сегодня у меня возникла действительно классная идея. Лу закончила один большой проект, парк-отель в центре города. Завтра должна была быть презентация, правда, это уже вечером, без меня. Но я ведь тоже хотел ее поздравить. Я слышал, что когда люди что-то празднуют и собирается много знаменитостей, то расстилают красную ковровую дорожку. Это мне однажды рассказал один словоохотливый старичок-лимузин. Сейчас он возит свадьбы, украшенный нелепыми цветами и кольцами, а раньше работал где-то в Италии. Возил известных людей: кинофестивали, презентации, модные показы. Говорит, там собираются только звезды и богачи, а обычным людям и машинам типа нас туда вообще не попасть. Не могу сказать, что его рассказ меня порадовал, но осенила мысль: почему бы не сделать для Лу красную дорожку? Ладно, не красную, но хотя бы праздничную. Почти все машины на стоянке согласились мне помочь, ну, кроме ясно кого. Мы всю ночь шевелили колесами, поворачивали вправо-влево. Если приловчиться, то получается подкинуть камешки. Командовал Хюндай, он в этом профи, и к утру у нас была готова настоящая дорожка от ворот до меня, четко обозначенная с каждой стороны несколькими рядами щебенки. И праздничная арка на сетке-рабице из дикого винограда, очень вовремя покрасневшего.

Утром Лу появилась, в деловом костюме и строгом пальто, невероятно красивая. Она шла по нашей дорожке, удивленно рассматривая ровные линии, а мы приветствовали ее сигнализациями. Всего несколько, Шкода, Форд и Мазда, чтобы не напугать. Остальные просто немного помахивали зеркалами. Когда подошла ко мне, провела рукой по красным виноградным листьям, тихонько пробормотала:

– Как будто поздравляют!

Она села на водительское сидение, поправила зеркало заднего вида и повесила на него подвеску в виде маленького здания, типа брелока с надписью LUNIV Interior Design. Меня просто распирало от гордости. Это значит – я не просто автомобиль, я часть ее команды, ее помощник, друг, а может, даже больше. И у меня почти не осталось сомнений в этом.

А потом все закончилось. Очень быстро. В один день.

С утра как-то все не заладилось. Я закашлялся при заводе, сам не понял от чего. То ли фильтр воздушный нужно поменять, то ли так сработала интуиция в предвидении недоброго. Потом вдруг заскрипели колодки. Я уже и забыл, как это бывает, вроде переболело все, но нет – вспомнилось.

А вечером она встретила его. Я знаю его имя, но даже называть не хочу. Пусть будет просто Он.

Он не понравился мне сразу и решительно. Я вообще не понимаю, как так получилось, что она его подобрала. Стоял на обочине, мокрый и странный. Лу незнакомых никогда не подвозит, а тут остановилась. Я хорошо ее знаю, я догадываюсь, что могло ее привлечь. Просто умопомрачительный шарф. Темно-красный, с крупными голубыми узорами, которые при приближении оказались фигурками животных. А еще глаза, горящие, как фары у нашего Шевроле Корвета, и такие же наглые. Он весь был какой-то расхристанный, этот намотанный шарф, распахнутая куртка, мятая рубашка, и во всем этом такой шик, что как только она начала притормаживать, у меня от плохого предчувствия заскрежетали диски.

На дороге кроме нас никого не было, а он просто стоял с поднятой рукой. Кого пытался поймать? Мы только начали поворачивать из-за поворота, а он уже голосовал и улыбался. Эх, как бы я хотел себе хоть каплю такой уверенной небрежности, из автомобилей этим могут похвастаться, наверное, только спорт-кары, и то не все.

Он опустился на сидение.

– Мне до конца Набережной. Вам по дороге?

– В принципе, да.

– Вот и отлично.

И только я знал, что ей в другую сторону.

Несколько минут ехали молча. Потом он взял в руку брелок, который повесила мне Лу. Я тут же дернулся так, что брелок выскочил.

– Вы дизайнер?

– Да. А вы чем занимаетесь?

– Художник.

– Я иногда работаю с художниками. Может, мы с вами где-то пересекались?

– Вряд ли. Я бы вас точно запомнил. И я не занимаюсь интерьерами. Хотя недавно у меня купили несколько картин для одного проекта.

Я понимал всю его опасность и тихо ненавидел. Потому что чувствовал, как становятся мягкими ее руки, дыхание теплым, напряженное тело расслабляется.

– А хотите на выставку?

– Картин?

– Да. Только нужно вернуться.

Эй, Лу, что ты делаешь? Через двойную сплошную? Ты же никогда не нарушаешь правила!

Мы подъехали к небольшой галерее на первом этаже красивого здания с резными эркерами. Девушка-администратор уже опускала жалюзи, он помахал ей:

– Мариша, подожди. А знаешь, давай ключи, я охране сам отдам. Да-да, свет выключу, не переживай.

Я не видел всю выставку, без жалюзи осталось только одно окно. Через него на меня смотрели две картины. На одной – трамвай, в сумерках, неясного цвета, только очертания хорошо различимы. Город тоже весь в тенях, еле-еле один фонарь подсвечивает. А окна у трамвая горят, как фары, неоновыми цветами – синие, малиновые, салатовые.

На второй картине – пламя. То ли костер, то ли пожар – источник не виден. Просто языки пламени на темном фоне, горящие разными оттенками желтого, красного и оранжевого.

Мне очень хотелось, чтобы у него плохие картины, но они были прекрасны. Я не мог отвести от них взгляд, они притягивали, я мысленно ехал за этим трамваем-мечтой и хотел быть человеком, чтобы попасть в него, смотреть на мир через эти неоновые стекла. Переводил взгляд и ясно чувствовал жар от пламени, огонь почти обжигал меня, а свет от него доставал до противоположной стороны улицы.

Я почти не чувствовал времени, даже не понял, как долго они там были. Лу вышла раскрасневшаяся, радостная, он обходительно поддержал ее за локоть на ступеньках.

– Знаешь, честно говоря, с трудом представляю твои картины в каком-нибудь функциональном пространстве. Мне кажется, интерьер просто потеряется рядом с ними, вообще перестанет существовать.

– А их и купили для такого пустого помещения. Голые стены, лавки и столы из грубых досок. Все настроение – в картинах.

Я сразу почувствовал: у них что-то поменялось. Не мог понять, что именно, сообразил через несколько минут: они уже на «ты».

– Возвращаемся на Набережную?

– Нет. Мне теперь на Крутогорный спуск. Планы поменялись.

– При такой резкой смене планов тебе, наверное, удобнее быть на своем автомобиле?

Он коротко бросил:

– Я не вожу машину.

– Почему? Не умеешь?

– Не знаю, может, и умею. Просто не хочу. Мне так удобнее.

Лу засмеялась:

– Как может быть удобнее без машины? Машина – это и есть удобство, свобода передвижения, комфорт и так далее.

Он пожал плечами:

– Какая свобода? Вы же привязаны к своим тачкам. Вы только и думаете, где их припарковать, чем лучше заправить, техосмотры, обслуживание, зимняя резина – сплошная ненужная возня. Еще неизвестно, кто кем управляет: ты машиной или она тобой.

– А ты все время думаешь, как и на чем добраться.

Он придвинулся близко, почти вплотную и сказал громким шепотом:

– Хочешь секрет? Я об этом вообще не думаю. Никогда. Я просто очень хочу где-то быть и оказываюсь там. Это и есть настоящая свобода. Все происходит само собой, как в тот раз, когда ты остановилась. А машина – она мешает. Это обуза, которую ты везде таскаешь за собой.

У меня запотели от возмущения стекла. Лу вдохнула воздух, собралась что-то возразить, но он хитро глянул и так небрежно, несколькими штрихами пальцев нарисовал на стекле ее портрет. И это было не просто похоже, он этими несколькими линиями ухватил все самое главное – острые скулы, спадающая челка, немного раскосые глаза. Это была именно Лу, а не любая другая девушка. Мне было обидно, но не восхищаться я не мог.

Он вдруг начал рыться в карманах пальто.

– Слушай, не могу телефон найти. Может, в галерее забыл. Набери меня.

Телефон зазвонил в потертой сумке через плечо.

– Отлично, теперь у меня есть твой номер. Можно я позвоню на днях? Вот и договорились. О, как раз здесь, возле этого дома останови.

Он шагнул из машины и сразу потерялся в глубине дворовой арки. И только голубые фигурки то ли собак, то ли волков на шарфе еще несколько минут прыгали и махали хвостами из темноты.

***

Я убеждал себя, что ничего страшного не происходит. Усиленно бодрился, на стоянке старался казаться нарочито веселым. Подумаешь – случайное знакомство, это совершенно ничего не значит, мало ли у Лу приятелей-мужчин. И старался не замечать, как неотвратимо она меняется. Исчезло лучистое спокойствие, она стала какой-то вздернутой, как будто все время на взводе. Ее бросало из крайности в крайность: то по полчаса сидела в ступоре, уставившись в одну точку на лобовом стекле, то принималась вдруг заливисто хохотать, услышав примитивную шуточку по радио.

Это заметил не только я. Юрий тоже. Как странно, никогда он мне особенно не нравился, а сейчас мы с ним вместе, по одну сторону. А может, и всегда там были. Он звонил по нескольку раз в день:

– Ириша, у тебя все в порядке? Просто голос какой-то странный.

Она и правда говорила другим голосом, низким, вкрадчивым. Отвечала Юрию, а сама была как будто не с ним. Ждала звонка. И Он позвонил. Мы ехали по оживленной улицы, она только глянула на экран телефона, тут же свернула в сторону.

А потом был самый ужасный день в моей жизни. И самый счастливый. Это странно и дико, я знаю. Люди называют такие состояния шизофренией, и мне кажется, я был где-то на грани.

Я, конечно, чувствовал, что между ними это произойдет. Но не думал, что именно так. Они встретились возле нашего с ней любимого парка. Мне казалось, это только наше с ней место, она ни с кем сюда не приезжала, и с подругами, ни с мужем. Припарковалась небрежно, наугад, не доехав полметра до бордюра. Поворотник так и остался включенным. Я продолжал успокаивать себя: это она просто устала, была тяжелая неделя на работе, рассеялось внимание, ничего серьезного не происходит. Только невыносимо обидно было наблюдать, как они идут вдвоем, держась за руки, так весело, почти вприпрыжку.

Он немного забегает вперед, что-то рассказывает, театрально жестикулируя. Я, даже не видя ее, чувствую, как она улыбается. Ее голова все время направлена в его сторону. Я ждал, что Лу хотя бы на секунду повернется ко мне, посмотрит, все ли в порядке с шинами, ведь она всегда это делает. Но она не обернулась. Господи, Лу, не смотри так на него, я этого не вынесу! Не хочешь на меня, посмотри хотя бы вокруг: осень, разноцветные листья, яркое небо, ты же так все это любишь. Почему же в один миг для тебя перестало существовать все кроме него? Какой же мучительно красивый сегодня день, как четко ложатся их фигуры в эту безупречно нарисованную картину!

Они скрылись в тени ветвистых кленов. Я жадно глотал аромат кофе от печального Мерседеса и пытался отогнать дурные мысли. Еще не все потеряно. Сейчас он сделает что-то не так, он обязательно ошибется. Она такая ранимая, она только пытается казаться сильной и независимой, моя Лу, я же знаю, как ее легко обидеть. Ему никогда этого не понять.

Еще издалека я понял, что он не ошибался. Не споткнулся, не разочаровал и не обидел. Он все делал как надо. Он был легким и раскованным, таким, каким мне не быть никогда. Он забегал вперед и ловил ее в охапку. Он остановил Лу посередине моста, что-то показывал, ветер развивал его шарф, но почему-то никак не уносил. А потом он взял ее лицо в свои руки и целовал. Долго, медленно. А я все это видел. Резина на моих колесах окаменела. Масло превратилось в густую, вязкую жижу. А стекла наоборот стали такими хрупкими, казалось, только прикоснись к ним, и они рассыплются на тысячу осколков. И боль была та же самая, как в ту страшную ночь, когда в меня вломились два гопника. Только сейчас в миллион раз сильнее, хотя все стекла были целыми.

  Они только сели на сидения, и я сразу понял, что сейчас произойдет все. Я никогда не понимал, что такое человеческая страсть, и ощутил ее сразу, как только опустились на сидения, и одновременно двойным хлопком захлопнули двери. Воздух в салоне стал влажным и тяжелым. Я ощущал, как смешиваются запахи их духов, одежды, их тел и появляется один общий запах, терпкий. От него мне становилось душно, тяжело дышать, даже двигатель завелся с хрипом. Кажется, Лу даже не заметила. А он сказал этим своим тяжелым шепотом, от которого даже у меня все плывет вокруг:

– Здесь недалеко есть одно тихое место. Поехали, я покажу.

Я не помню, как добрался туда. Колеса опасно виляли, зацепил колпаком обочину. Тихое место оказалось заброшенным сквером за рядом гаражей. Унылое и темное. Сюда, и правда, вряд ли кто-то заедет или забредет. У меня быстро промелькнул наивный вопрос: почему они не поедут к Лу домой? И тут же я сам себе ответил: они просто не могли ждать.

А потом все было как во сне. Вначале я просто стоял, охваченный ужасом. У меня пошли мурашки по торпеде, корпус покрылся испариной. Кожа сидений похолодела, и от этого я только больше ощущал, насколько горячие их тела. Они целовались как одержимые, нервно стягивали друг с друга одежду, то он, то она задевали руль, торпеду, двери, спинки сидений. Двигатель Лу не заглушила, и казалось, все мои провода, датчики просто треснут в один момент, взорвутся, закипит масло, и я превращусь в груду несуразных железок, искореженный металлолом.

Она сказала:

– Пойдем назад.

Через открытые двери в салон попал студеный сырой воздух. Мне стало совсем чуть-чуть легче, нет, это нельзя назвать легче, просто боль снизилась на сотую долю градуса.

Она легла на заднее сидение, сверху навис он, опираясь на подголовники. Я чуть не задохнулся, все вокруг поплыло, закружилось. И тут со мной стало происходить что-то странное. Может быть, когда слишком больно, невыносимо, и эта боль продолжается во времени, так, что ты уже не можешь терпеть, кажется, что просто не выдержишь, сойдешь с ума. И именно в этот момент что-то переключается, какая-то другая, скрытая передача, и ты вдруг начинаешь воспринимаешь все по-другому. Мне страшно это осознавать, но я как будто начал получать удовольствие от этого кошмара. Я ощущал тело Лу, первый раз вот так, полностью, кожа к коже. От каждого движения она только сильнее вжималась в сидение. Я вдыхал ее запах, в приборах отдавался каждый ее стон, сердце колотилось в такт с двигателем. А потом она завела руки за голову и схватилась за меня, за ручку на двери возле сидения. И я вдруг понял – это наша с ней ночь, наш секс, а этот смазливый наглый художник – он всего лишь вспомогательное средство, он неодушевленный кусок мяса, прибор, механизм. Все настоящее происходит только у нас с ней, и это самое ценное, что может быть. Я будто разгонялся на гоночно-шоссейной трассе, с каждым витком набирал больше и больше, до максимума, и наконец вылетал на финишную прямую, которая уносила меня куда-то вверх, к облакам. И пусть она не видела, как взорвались мои обороты, я прочувствовал каждым элементом двигателя, как мы взлетели и мягко приземлились, держась друг за друга.

Его мы высадили где-то в центре города.

– Ты супер! Созвонимся, да?

По дороге домой оба дрожали. Я чувствовал, как трясет Лу, старался гасить трепет ее пальцев, а она из-за собственной дрожи не ощущала вибрации всего моего корпуса. На стоянке она долго не выходила. Заглушила двигатель, замерзла, снова завела. Пару раз провела кончиками пальцев по своей щеке, а потом сидела, не двигаясь, пока не сработала сигнализация у Лексуса. Не знаю, случайно или нет. И даже гадать не хочу. В тот момент я думал только о том, как мне не хочется ее отпускать.

***

Сегодня ночью были первые настоящие заморозки. В холода у меня падает давление в шинах, пружины и амортизаторы становятся жестче. А еще все время есть хочется невыносимо, бензина уходит больше, чем обычно. Ничего не поделаешь – скоро зима. Не люблю зимние шины: торможу дольше, я с ними какой-то неуклюжий. Точно, как люди в зимних сапогах. Но только не Лу – она даже в зимних ботинках легкая и изящная.

Обычно в это время Лу уже меня переобувает. Но сейчас ей не до этого. Ей вообще ни до кого. Она все время ждет его звонка. Даже за рулем. Едет, пытается следить за дорогой, а сама косится на телефон на соседнем сидении. Конечно, это опасно, но иногда мне становится уже все равно.

Они встречались еще несколько раз. Без меня. В его мастерской, у Лу дома. А потом он пропал. Перестал звонить, на сообщения отвечал или односложно, или расплывчато: «Как твои дела?» – «Не обязательно что-то говорить, если нечего сказать».

Лу совсем не узнать. Стала нервной, раздражительной. Недавно принялась резко спорить с заказчиком, чего вообще никогда не допускала. Она явно плохо спит, осунулась, в зеркале я вижу под глазами ночные тени. А еще за последний месяц сильно похудела. На сидение опускается как пушинка. Водить стала жестко, даже грубо. Как будто вымещает на мне что-то. Однажды с разгона заехала на слишком высокий бордюр, счесала подбородок, ударила дном. Потом на крутом повороте слетел брелок «LUNIV Interior Design», упал под сидение, она вначале потянулась, хотела найти, но махнула рукой: пусть валяется. Тут же зло ударила по торпеде – невпопад заработали дворники. Это включился сломанный датчик дождя, среагировал на мои внутренние слезы.

Вначале я силился понять, как можно стать такой холодной и жестокой. После всего, что между нами было. Пытался оправдывать ее: мне ли, машине, разобраться в человеческих чувствах? Конечно, я слишком простой и прямолинейный. Мое сердце – двигатель внутреннего сгорания, мозг – всего лишь электронный блок управления. А Лу, она такая тонкая, чувствительная. Мне никогда не постичь, что ее настолько притягивает в этом художнике. Делаю, что могу – пытаюсь как-то поддержать, отвлечь. Конечно, фантазия в таком состоянии работает плохо. Морозный рисунок инеем на лобовом стекле – это не ново и не оригинально. Но получилось чудо как красиво: крупные цветы-снежинки, каждая прорисована тонко и изящно, можно любоваться часами. Лу недовольно пробурчала:

– Опять намерзло, – и щедро плеснула омывателем.

Я стараюсь как-то держаться. Только при заводе кашляю сильно, скрежет противный горло дерет. Форд переживает:

– Дружище, что-то вид у тебя неважный. И кашель не проходит.

– Не знаю, может, втулки стартера. Или еще что-нибудь.

– На СТО тебе нужно срочно. Что Лу твоя, не слышит, что ли?

– Не знаю. Слышит, наверное. Может, времени нет.

Кто совсем расклеился, так это Юрий. Обычно такой решительный, уверенный, он просто растерялся. Чувствует, что теряет ее безвозвратно. Или уже потерял. И не знает, что делать. Звонит каждые полчаса:

– Ириша, милая, пожалуйста, давай я приеду, мы поговорим, все выясним.

С каждым звонком раздражение в ее голосе все сильнее:

– Юра, я же сказала, не нужно, у меня голова раскалывается.

– Я сейчас привезу таблетки, я знаю какие, они боль снимают моментально.

– Да есть у меня таблетки. И еще эскиз нужно до завтра закончить, заказчику отправить, – она врала быстро и путано.

Юрий не выдерживал, орал, срывался на грубости, она бесстрастно отключалась. Он звонил снова, извинялся, кажется, даже плакал.

Мне гораздо хуже, чем ему. Он может только догадываться, что происходит, а значит, не теряет надежду. А я знаю точно, я все это видел, прочувствовал. Как быть дальше? Наверное, ждать, пока все отойдет, отболит, вернется в прежнюю колею. Хоть бы сходила с подругами куда-то, напилась вдрызг. А с похмельем, может, и вышла бы из этого ступора, опомнилась, и все было бы как раньше. Но случилось по-другому.

Мы целый час тащились в пробке за автобусом с невыносимо резким запахом выхлопов. Это было ужасно, я вообще терпеть не могу машины с несвежим дыханием. Пытаюсь убедить себя, что сам автомобиль не виноват, это все хозяин – заливает плохой бензин, не следит за машиной. Точнее, какой у Богдана хозяин? АТП какое-нибудь, а это настоящее гетто: на них же смотреть жалко, скрипящие, поцарапанные, салоны немытые, и кормят их там не топливом – дешевыми помоями. Но брезгливость пересилить не могу. Это как у человека проблемы с желудком или плохие зубы. Лу окна закрыла, а режим забора воздуха переключить забыла, только потом спохватилась, но в салон успело затянуть с улицы.

Мы стояли на перекрестке на светофоре, задыхаясь от тяжелого запаха, и тут я увидел его. Слева, на другой стороне пересекающей улицы. Он был не один. С девушкой. Они оба стояли вполоборота, и я успел заметить, что она совсем молоденькая. Смешная шапка, цветная курточка и очень длинные темные волосы. Ветер развивал их и мешал этим двоим целоваться. Она смеялась, отбрасывала лезущие пряди, а он придерживал ее лицо руками. Точно так же, как когда-то Лу.

И в этот момент я решил, что буду бороться, что Лу должна узнать, какой он на самом деле. Подлый, мерзкий, ничтожный, не достойный даже на километр подойти к ней. Конечно же, она увидит, и все пройдет, все как дворниками смахнется. Я даже согласен, пусть будет этот Юрий, я же все понимаю, я теперь все знаю про людей, ладно, пусть я буду делить ее с ним. Но только чтобы никогда больше никогда не видеть этой отчаянной боли в ее глазах, этих осунувшихся скул, не чувствовать дрожи холодных пальцев. Я сейчас возьму и верну прежнюю Лу, которая весело напевает и кривляется в зеркале, которая уходя незаметно машет мне, лучше которой нет никого на свете.

Я напряг все провода и датчики: Лу, ты поворачиваешь влево. Она приоткрыла окно, высунулась, попыталась рассмотреть, где заканчивается пробка. Вроде как сама не выдержала, нервно проговорила:

– Нет, ну это невозможно. В объезд и то быстрее будет.

И повернула.

Порывистый ветер сменил направление, темные волосы отлетели назад, их поцелуй был ничем не прикрыт. Лу медленно проехала в двух метрах от них, не отводя взгляда, с широко открытыми немигающими глазами, и я почувствовал, как немеют ее руки. Они не держали руль, а просто висели на нем. Я испугался, как быть, что делать? Но тут же почувствовал не просто сжатие – хватку, и чуть не засигналил от боли.

Она проехала несколько кварталов, остановилась, включила аварийку. Решительно взяла телефон и набрала его номер. Весь месяц ожидания ни разу не звонила из гордости, но сейчас, видимо, решила так поставить точку. И правильно, давай, Лу, отсеки его этим звонком, вырви, выброси из своей жизни!

– Привет! Как дела? Давно не слышала тебя.

Окна закрыты, радио прикручено, мне хорошо слышны его ответы.

– Ой, привет. Да замотался, все дела какие-то. Как ты?

– Я отлично. Может, увидимся?

– Можно, только я сейчас в Киеве, готовлюсь, большая выставка. Потом, как-нибудь…

Его голос заглушали слова рядом вперемешку со звонким девичьим хохотом:

– Какой Киев? Ну ты сказочник!

Он отключился. Лу отложила телефон и устало опустила руки и голову на руль. Ну же, Лу, ведь все с ним ясно. Конечно, это было сразу понятно, разве он тебе нужен такой: врун, кобель, дешевка. Да весь его выдающийся талант ничего не стоит, потому что сам он подлец! И его гениальные картины просто пустышки, у него ничего нет внутри! Правильно, Лу, вот так, выше голову! Отлично, поехали! Куда ты хочешь? Давай на наше место возле парка, я никогда в жизни тебе не вспомню, не укорю, что ты привозила его туда, оно снова будет только нашим. Или поехали в конец Набережной, помнишь, где мы купались. Да, там сейчас холодно, но мы просто посмотрим на воду. Это тебя успокоит, вода – это спасение, она смывает всю грязь, я чувствую это на каждой мойке.

Эй, Лу, куда ты собралась? Что-то мне не нравится. Зачем нам за город? Не жми так руль, спокойнее, я слишком остро чувствую твою боль, я могу сломаться. Ладно, тебе хочется покататься, давай. Если станет легче, разгони меня как следует, я подстроюсь. Куда мы все-таки едем? Это дорога в другой город, к ее иногороднему заказчику, но она к нему не собиралась. Ну да, тут дальше, поворот, узловая станция, железнодорожный переезд. Зачем мы туда поворачиваем?

Семафор мигает красным. Так, девочка моя, правильно, останавливайся, рычаг на Р, постой немного. Поезд пока проедет, ты, может, чуть остынешь. Почему эти станционные работники шлагбаум не опустили, наверное, видели, что всего одна машина? Где-то вдалеке слышен шум приближающегося поезда.

Нет, Лу, что ты делаешь? Почему рычаг снова на D? Только не это, даже не думай. Скажи, пожалуйста, скажи, что это мне показалось. Ты же не сделаешь это с собой! Господи, это я, я во всем виноват, это я заставил тебя повернуть и увидеть его. Я безмозглый дурак, эгоист, тупая железка, думал только о себе, о своих чувствах. Как же я мог не предвидеть, что это ее совсем добьет. Поезд уже виднеется вдалеке. Лу, миленькая, нет, ну не надо, пожалуйста. Я тебя умоляю, не отпускай педаль. Что же делать, что теперь мне делать? Я знаю, точно, надо собраться, сосредоточиться. Лу не должна умирать, лучше я. Я смогу, я сумею, так, сконцентрироваться, напрячь все детали, сжать провода, господи, как тяжело! Вроде бы, получается, обороты падают, замедляются поршни, поезд совсем близко. Я должен успеть остановиться, сейчас, еще немного, кажется, я смог, я заглушил двигатель. Неужели поздно? Мы чуть заехали на рельсы, я вижу огромные глаза поезда прямо возле своего бампера. Нет, господи, как же больно, невыносимо, трещит бампер, капот смят, меня относит, сейчас, сейчас, все кончится, просто не будет уже ничего. Лу, ты только живи, пожалуйста, живи!

***

Возле железнодорожного переезда стояло несколько машин: полиция, скорая, черный БМВ. Над искореженным капотом ниссана рыдала светловолосая женщина:

– Пожалуйста, скажите, его можно будет отремонтировать? Он будет ездить?

– Девушка, да вы благодарите бога, что сами целы. Машина всмятку, а на ней не царапины. После таких аварий людей автогеном вырезают.

К ней то и дело подходил высокий мужчина в строгом пальто, пытался придержать за плечи, она отталкивала:

– У тебя шок, послушай, машина, это все ерунда. Купим новую, какую захочешь, Тойоту, БМВ. Что, что ты говоришь? Все, спокойно, господи, как же тебя трясет, нет, как хочешь, но мы едем в больницу.

– Мне нужен только он.

– Что? Ну, хорошо, купим такой же Ниссан.

Она продолжала всхлипывать:

– Ты не понимаешь, он живой, живой! Мне нужен только он, он же спас меня. Теперь я должна его спасти.

Он обернулся к врачам:

– Послушайте, ее нужно срочно на обследование, она бредит.

Слезы капали на смятое железо, девушка растирала их ладонью по неровной поверхности, а потом опустилась на корточки и прижалась щекой к краю капота. Никто кроме нее не заметил, как зашевелился один уцелевший стеклоочиститель.

А в машине все звонил и звонил телефон, который валялся под пассажирским сидением. На экране светилось: «Олег художник»